Ать о котором идет

ать делу, о котором идет речь, и язык писателя не должен отставать от возвышенности предмета. Потому следует весьма опасаться, чтобы богатство содержания не утратило чего от скудости изложения и чтобы неумение рассказчика не сделало ничтожным и вялым того, что само по себе важно и полновесно. По словам1 нашего знаменитого оратора (то есть Цицерона) в его первой книге «Тускуланские беседы» (гл. 3), «взять на себя облечение в литературную форму своих размышлений и не уметь ни расположить их, ни отделать, ни обставить интересно для читателя, может один человек, невоздержанный на досуг и писательство».
По-видимому, и нам в настоящем труде предстоит и та же дилемма, и те же многообразные опасности. В том, что у нас теперь лежит под руками, мы сказали многое о нравах королей (то есть иерусалимских), их жизни, привычках; иное в этом заслуживает похвалу, иное вызывает осуждение, но мы говорим обо всем подряд: быть может, их преемники прочтут то с неудовольствием и нападут незаслуженным образом на бытописателя, обвиняя его в зависти и лжи, но, видит Бог, мы избегаем всего подобного, как язвы.